Кто познакомил артура с отцом карди овод

ьФЕМШ мЙМЙБО чПКОЙЮ. пЧПД

ница лицея № 21 и Артур Ах- Но полно – по Оводу ли она пла- чет? .. енных по проекту Мансара для карди- Еще в конце третьего курса училища я познакомился с . отцом, Лариса была человеком категоричным, не прини-. Овод. Часть первая (Э. Л. Войнич, ) Перейдите на сайт, чтобы читать Прошлой осенью я готовился к вступительным экзаменам и тогда познакомился со .. Завтра приезжает отец Карди. Артур, прошу тебя, будь без меня. Между тем произведения Войнич, в первую очередь “Овод”, приобрели известность Я же познакомился с творчеством Войнич в этом году на занятиях по . В лице священника Карди, который разыгрывает роль просвещённого Монтанелли, который не имел мужества признаться, что он отец Артура.

Тогда сегодня же мы берем парусную лодку и катаемся по озеру, а завтра утром поднимемся в горы. Куда бы тебе хотелось? Она мчится так. Все время с полудня до вечера они провели на парусной лодке.

Живописное озеро произвело на Артура гораздо меньше впечатления, чем серая и мутная Арва. Он вырос близ Средиземного моря, и глаз его привык к голубым волнам.

Но он до страсти любил быстрые реки, и стремительный поток, несущийся с ледника, приводил его в восхищение. На другой день, рано утром, они отправились в Шамони. Пока они шли по плодородной долине, Артур был в очень приподнятом настроении.

Но вот они подошли к повороту дороги. Большие зубчатые горы обхватили их тесным кольцом. Артур стал серьезен и молчалив. Артур всегда горячо откликался на красоты природы, и первый водопад, который им пришлось проходить, привел его в неописуемый восторг.

Он сиял радостью, на него приятно было смотреть. Но по мере того как они подходили к снежным вершинам, эта детская радость сменялась мечтательным настроением. Монтанелли с удивлением смотрел на юношу. Казалось, существовало какое-то родство между ним и горами. Он готов был целыми часами лежать неподвижно в темном таинственном сосновом лесу, отзывавшемся на всякий шорох, лежать и смотреть промеж прямых высоких стволов на залитый солнцем мир сверкающих вершин и нагих скал.

Монтанелли наблюдал за ним с грустью и завистью. Они осторожно спускались между стволами темных деревьев, направляясь к шале, где собирались ночевать. Когда Монтанелли вошел в комнату, Артур поджидал его, сидя у стола за ужином. Юноша уже отделался от мрачного настроения, навеянного на него темнотой, и превратился, казалось, в другое существо. Она танцует на задних лапках. Он теперь так же был увлечен собачкой и ее штуками, как прежде зрелищем альпийского сияния.

Хозяйка шале, краснощекая женщина в белом переднике, стояла подбоченясь и, улыбаясь, глядела на игру мальчика с собачкой. И какой красивый мальчик. Артур покраснел, как школьник, и женщина, увидев, что он понял ее, ушла, смеясь над его смущением. За ужином он только и толковал, что о планах дальнейших прогулок, о восхождениях на горы, о растениях, которые они соберут.

Утром, когда Монтанелли проснулся, Артура уже не. Впрочем, недолго пришлось его ждать. Он скоро вернулся, вбежав в комнату без шляпы. На плече у него, точно птичка, сидела маленькая крестьянская девочка лет трех, а в руках был большой букет диких цветов. С улыбкой смотрел на него Монтанелли. Какой поразительный контраст с молчаливым Артуром Пизы или Ливорно! Все, поди, бегал по горам без завтрака?

Горы так величественны при первом блеске солнца, а под ногами такая обильная роса!. Он нагнулся, рассматривая свои мокрые, грязные башмаки. Ну, я опять проголодался, и надо дать чего-нибудь поесть этой маленькой персоне.

Аннет, ты любишь мед? Он уселся, посадил к себе на колени девочку и стал ей помогать укладывать цветы. Беги скорее и переоденься в сухое. Где ты отыскал ее, Артур? Это дочка того крестьянина, которого, помните, мы встретили вчера.

Не правда ли, какие у нее милые глаза? В кармане у девочки живая черепаха, и она зовет ее Каролиной. Артур сменил мокрые чулки и сошел вниз завтракать. Аннет сидела на коленях у падре, без умолку тараторя о черепахе, которую она держала вверх животом в своей пухленькой ручке, чтобы monsieur[2] мог подивиться, как шевелятся у нее лапки. Монтанелли забавлял малютку, гладил ее волосы, любуясь черепахой, и рассказывал ей чудесные сказки.

Вошла хозяйка убрать со стола и с изумлением посмотрела на Аннет, которая выворачивала карманы его преподобия. Стань скорее на колени и попроси благословения у доброго господина, пока он не ушел. Это принесет тебе счастье. Знаете, что я думаю? Я совершенно не могу понять. По-моему, чем выше призвание человека и чище его жизнь, тем более он пригоден быть отцом. Это было сказано торопливым, порывистым шепотом, который еще сильнее оттенил наступившее затем молчание. Конечно, я мог ошибиться, но я сказал то, что думаю.

Это было первым диссонансом в той полной гармонии, которая установилась между ними во время каникул. Из Шамони они двинулись в Мартиньи и остановились на отдых, так как была удушливо жаркая погода.

После обеда они вышли на террасу отеля. Она была защищена от солнца. Чудный вид открывался с. Артур принес ящик с растениями и завел с Монтанелли длинную беседу по ботанике.

На террасе сидели два художника-англичанина. Один делал набросок с натуры, а другой лениво болтал на своем языке. Ему казалось невозможным, чтобы иностранцы могли понимать по-английски. Взгляните только на линию его бровей.

Замените лупу в его руках распятием, наденьте на него римскую тогу, и перед вами законченный тип христианина первых веков. Я сидел возле него за обедом. Он с таким же восторгом смотрел на жареную курицу, с каким теперь любуется этой сорной травой.

Не хотите ли вы сказать, что не заметили его? Какое у него изумительное лицо! Мне бы хотелось и в самом деле быть вашим племянником… Падре, что с вами? Монтанелли встал и приложил руку ко лбу. Пойду теперь и прилягу.

Пройдет… это от жары. Две недели провели они у Люцернского озера и теперь возвращались в Италию через Сен-Готардское ущелье. Все время стояла дивная погода. Им удалось совершить несколько веселых экскурсий… Но первые их восторги перед красотами природы уже остыли. Каникулы были очень удобным временем для того, чтобы поднять этот разговор; но, когда они путешествовали по долине Арвы, он намеренно избегал касаться той темы, которая обсуждалась ими в саду под магнолией.

Ему казалось жестоким омрачать первые радости, которые альпийская природа давала художественной натуре юноши, а так непременно случилось бы, если бы зашел этот разговор. Но с того дня, когда они были в Мартиньи, он каждое утро говорил себе: Каникулы уже подходили к концу, а он все повторял: Леденящее, не поддающееся определению чувство, смутное сознание возникающей отчужденности, как будто между ним и Артуром опустилась завеса, удерживало.

Так проходили дни, пока не наступил последний вечер каникул. Монтанелли понял, что, раз он хочет говорить, надо решаться теперь. Они остались в Лугано ночевать, а на следующее утро им предстояло двинуться в Пизу. Монтанелли хотелось выяснить, по крайней мере, как далеко его дорогой мальчик был завлечен в роковые, сыпучие пески итальянской политики.

Выйдем, мне нужно поговорить с. Они пошли вдоль берега к тихому уединенному месту и уселись на низкой каменной стене. Около них возвышался розовый куст, покрытый пурпурными ягодами. Несколько запоздалых бледных бутонов свешивались с более высокой ветки, отягченные дождевыми каплями. По зеленой поверхности озера скользила маленькая лодка с легкими белыми парусами, надувавшимися от мягкого ветерка.

Лодка казалась легкой и хрупкой, как пучок серебристых цветов, брошенных на воду. На высоте Монте-Сальваторе окошко какого-то домика открыло свой золотой глаз. Розы опустили головки и дремали под облачным сентябрьским небом, а вода ударялась и мягко журчала по прибрежным камешкам. Не они связывают людей. А иначе ничто не может вас связать. Артур, подумай, прежде чем отвечать. Артур пристально посмотрел в глаза Монтанелли. Я не забыл, о чем вы говорили со мной в тот вечер, никогда не забуду; но, помня это, я все-таки должен идти своей дорогой и тянуться к свету, который я вижу впереди.

Монтанелли сорвал розу с куста, оборвал с нее лепестки и бросил их в воду. Довольно… не будем больше говорить об. Тут все равно словами не поможешь… Ну что ж? Артур прилежно занимался, и в его распоряжении оставалось очень мало досуга. Но все-таки он урывал время, чтобы заглядывать на несколько минут к Монтанелли.

Ему удавалось это каждую неделю, иногда раз, иногда. Случалось, что он заходил к нему с книгой, за разъяснением какого-нибудь трудного места, но в таких случаях их разговор сосредоточивался исключительно на книге. Между ними выросла преграда, неосязаемая, еле заметная. Посещения Артура доставляли Монтанелли теперь больше горечи, чем радости. Утомительно было держать себя в вечном напряжении, чтобы казаться спокойным и делать вид, будто ничто не изменилось.

Артур, со своей стороны, замечал некоторую перемену в обращении падре, но не вполне улавливал ее смысл. Смутно чувствуя, что эта перемена имеет отношение к тревожному вопросу о новых идеях, он избегал всякого упоминания о них, но его собственная мысль постоянно к ним возвращалась. И все-таки никогда он не любил Монтанелли так горячо, как.

Исчезли образы больной фантазии, порожденные одиночеством и постоянным созерцанием комнаты, в которой лежала умирающая, не стало сомнений, спасаясь от которых он прибегал к молитве. Студенческое движение представлялось ему, скорее, религиозным, чем политическим движением, и наполнявший его энтузиазмом идеал, более возвышенный и чистый, придал его характеру уравновешенность, законченность и дал ему чувство мира и благожелательное отношение к ближним.

Он находил новые, достойные любви стороны в людях, которые раньше были противны. Монтанелли в течение пяти лет был для него идеалом, теперь он представлялся ему мощным пророком новой веры, с новым сиянием на челе.

Юноша страстно вслушивался в проповеди падре, стараясь уловить в них следы внутреннего сродства с республиканским идеалом; усиленно изучал Евангелие и наслаждался демократическим духом христианства, каким оно было проникнуто в первые времена.

В один из январских дней Артур зашел в семинарию, чтобы вернуть книгу. Узнав, что отца ректора там нет, он вошел в комнату, где обыкновенно работал Монтанелли, положил книгу на полку и собирался идти, как вдруг его внимание было привлечено названием одной книги, лежавшей на столе. Артур начал читать и скоро так увлекся, что не слышал, как отворилась дверь. Он поднялся только тогда, когда за его спиной раздался знакомый голос. Меня вызывают в Рим.

Я бы сейчас же дал тебе знать, да все время был занят то делами семинарии, то приготовлениями к приезду нового ректора. Но я, вероятно, приеду еще в Пизу.

По крайней мере на время. Еще не решено, получу ли я епархию в Апеннинах или останусь здесь викарием. Но его очень хвалят. Я тем не менее радуюсь за.

А я не могу сказать, чтобы был рад. Он сел к столу с усталым видом. Мне что-то не по. Я хочу как можно больше видеть тебя до отъезда. Монтанелли быстро переменил разговор.

Разумеется, я говорю только о трех или четырех месяцах, когда меня не будет. Согласен ты взять в духовники кого-нибудь из отцов Santa Catarina?

Они поговорили еще о другом. Мрачная тень снова легла на лицо Монтанелли. А я было почти рассеял свое мрачное настроение. Ну что ж, прощай! Завтра я опять приду. Завтра приезжает отец Карди. Артур, прошу тебя, будь без меня осторожен, не делай опрометчивого шага; по крайней мере, до моего возвращения. Ты и вообразить не можешь, как я боюсь оставить. Сейчас ничего не предвидится, и так пройдет еще много времени. Первая, кого увидел Артур, когда вошел в комнату, где происходило студенческое собрание, была дочь доктора Уоррена, товарищ его детских игр.

За эти последние несколько месяцев она сильно изменилась, возмужала и теперь походила уже на взрослую девушку. Только две спускавшиеся по плечам густые черные косы еще напоминали недавнюю школьницу.

Она была вся в черном, и черный шарф прикрывал ее голову, так как в комнате было холодно и сыро. Артуру казалось, что он видит перед собой грустный призрак Свободы, оплакивающей утраченную республику. Юлия увидела бы в ней только не в меру вытянувшуюся девочку с угловатыми манерами, с бледным цветом лица, с неправильным носом и в старом платье, коротком не по возрасту.

Итальянки, ее школьные подруги, звали ее Джеммой. Она подняла голову почти с испугом. А я и не знала, что вы принадлежите к партии! Мне удалось только исполнить два-три маленьких поручения. Я его попросила провести меня на одно из собраний.

Я ездила погостить к Райтам Райты были ее подругами по школе. Тогда Бини написал мне, чтобы я проехала через Пизу по пути домой и пришла сюда.

Я так и сделала, и вот я здесь, как видите. В докладе говорилось об идеальной республике и о том, что молодежь обязана готовить себя к. Тема была разработана не совсем ясно, но Артур слушал с благоговейным вниманием. В этот период своей жизни он принимал все на веру и проглатывал целиком новые нравственные идеалы, не давая себе труда подумать, переваримы ли.

Но вот лекция кончилась, прения прекратились… Студенты стали расходиться. Артур подошел к Джемме, которая все еще сидела в углу. Она живет довольно далеко отсюда. Некоторое время они шли молча. Джим, если б вы знали, как часто спрашивал я себя, будете ли вы в наших рядах! А я-то даже и не знал, что вы с ним знакомы. Артур сказал это не без ревности. Ему и без того тяжело было говорить о Болле. Он довольно долго жил в Ливорно. Артур, не кажется ли вам, что ваш дом был бы для этой работы надежнее нашего?

Никому и в голову не пришло бы подозревать семейство богатых судовладельцев. Да и кроме того, вы всякого знаете в доках. Не так громко, дорогая! Так, значит, у вас хранилась литература, прибывшая из Марселя? Вы ведь знаете, что я член партии. В нашей партии есть и священники. Ведь это вопрос, скорее, религии и морали, чем политики. Я не вижу, что в этом общего с желанием прогнать австрийцев. После минутного молчания она вдруг подняла голову и окинула его открытым, дружеским взглядом. Всегда вы становились нетерпимым, как только речь заходила о протестантах.

Напротив, нетерпимы протестанты, когда они говорят о католиках. Но мы уже слишком много спорили об этом, чтобы стоило опять начинать.

Какого вы мнения о сегодняшней лекции? Я с наслаждением слушал, когда он так горячо говорил о необходимости каждому в отдельности, и сейчас же, проводить в жизнь чувства, а не мечтать о. Он очень пространно описывал нам идеальные мысли и чувства, но не указывал никаких практических путей, не говорил, что мы должны делать.

Великие перевороты не совершаются в один день. Вы говорите, что нужно подготовить себя к свободе. А знали вы кого-нибудь, кто был так хорошо к ней подготовлен, как ваша мать? Разве не была она самой совершенной женщиной в мире, женщиной с ангельской душой? А к чему привела вся ее доброта? Она была рабой до последнего дня. Сколько мучений, сколько оскорблений она вынесла от вашего брата Джемса и его жены!

Да, не будь у нее такого мягкого сердца и такого терпения, жизнь ее сложилась бы счастливее. Никогда бы не посмели так с ней обращаться.

То же можно сказать и об Италии: Не ненависть нужна ей, а любовь. Кровь прилила к его лицу и вновь отхлынула, когда он произнес эти несколько слов. В один прекрасный день вы убедитесь в этом… Вот наш дом. Он стоял возле двери, крепко пожимая ее руки. Потом отняла свои руки и вбежала в дом. Когда за ней захлопнулась дверь, он нагнулся и поднял кипарисовую ветку, упавшую с ее груди. Глава IV Артур вернулся домой будто на крыльях, с ощущением безоблачного счастья. Все складывалось так хорошо.

На собрании делались намеки на вооруженное восстание. Джемма была теперь его товарищем по работе, и он любил. Он представлял себе, как они вместе будут работать, а может быть, даже умрут в борьбе за грядущую свободу. Наступила весна их надежд. Падре увидит и поверит. Впрочем, проснулся он на другой день в более спокойном настроении. Но, пожалуй, она будет несчастна. Так молода, так мало у нее друзей, и так ей, должно быть, одиноко среди всех этих деревянных людей… О, если бы мать была жива!

Вечером он зашел в семинарию и застал Монтанелли за беседой с новым ректором. Отец Карди сейчас же стал распространяться о студенческой жизни в Сапиенце. Свободный, непринужденный тон его показывал, что он хорошо знаком с жизнью в колледже. Новый ректор сразу расположил Артура в свою пользу резкой критикой политики, усвоенной университетским начальством, и нападками на те бессмысленные ограничения, которые раздражали студентов.

Не думаю, чтобы на свете было много юношей, по природе склонных к бесчинствам, и мне кажется, что, если старшие будут уважать их личность, они не доставят им больших хлопот. Но ведь и смирная лошадь станет на дыбы, если постоянно натягивать узду. Артур посмотрел на него с удивлением.

Он не ожидал найти в новом ректоре такого горячего защитника студенческих интересов. Монтанелли не принимал участия в разговоре. В выражении его лица было столько усталости, такое безнадежное уныние, что отец Карди вдруг сказал: Я слишком горячо принимаю к сердцу этот вопрос и подчас совершенно упускаю из виду, что другим он, может быть, надоел.

Монтанелли никогда не удавалась стереотипная вежливость, и Артура покоробило от его тона. Когда отец Карди ушел к себе, Монтанелли повернулся к Артуру и посмотрел на него с тем задумчивым, озабоченным выражением, которое весь вечер не сходило с его лица. Артур с минуту молчал в недоумении, не зная, что ответить. Падре, ведь так трудно узнать человека с первого раза. Монтанелли сидел, слегка постукивая пальцами по ручке кресла, что было у него обычным движением, когда его что-нибудь беспокоило или волновало.

Я не могу понять. Монтанелли провел рукой по лбу. Не могу отделаться от мысли, что… Да и потом, мне ведь нет необходимости ехать. Что пользы мне в епископстве, если я лишусь тебя!. Артур еще никогда не видал его таким и был очень встревожен. Просто меня мучит беспредельный страх. Но тайна была не его, и он был не вправе говорить. Поэтому он ответил вопросом: Голос Монтанелли от волнения стал почти резким: Мне не нужно знать твоих тайн.

Скажи мне только. Но нет оснований думать, что я не буду цел и невредим до вашего возвращения. Я предоставляю решать. Не надо мне твоих объяснений. Ущерба от этого не будет никому, а мне будет спокойнее: Артур с тревогой взглянул на.

Революционное в произведениях Войнич (Войнич)

Его поразила эта новая черточка в характере падре, совсем не отличавшегося болезненным воображением. Смутное чувство чего-то нового, какой-то неизвестной заслоны между ним. Артуром заставляло его молчать, пока в последние вечер их путешествия он вдруг не почувствовал, что если он вообще собирается говорить, то надо поговорить.

Они остановились на ночь в Лугано и второго утро должны были выехать в Пизу. Пойдем, я хочу с тобой поговорить. Они прошли вдоль берега до укромного места и сели на низенький каменный мур. На зеленой поверхности озера легеньк подрагивал белыми парусами маленький лодка, покачиваясь от промозглого ветерка. Он казался легки и хрупким, словно серебристая цветок одуванчика, кинут на воду.

Митягина С.С. Религиозный аспект литературного творчества Этель Лилиан Войнич

Высоко вверху на Монте-Сальваторе какая-то пастушья хижина открыла золотой глаз. Розы, посхилявши головки, дремали под спокойными облаками сентябрьского неба, а вода ласково говорила и плескалась о прибрежные камни.

Я хотел бы как следует выяснить наши взаимоотношения, а потом, если ты Он остановился на мгновение, а потом снова медленно загово: Артур спокойно слушал, глядя на воду, но ничего не. Я не связал себя, но я связан. Не она связывает людей. Когда вы чувствуете, что вами овладела идея, то это вас и связывает, а когда у вас этого чувства нет, то ничто вас и не свяжет.

Артур, подумал ты, что говоришь? Артур обернулся и взглянул прямо в глаза Монтанелли. А разве вы мне не верите? Если бы я имел что сказать, я бы вам сказал. Но о таких вещах нет смысла говорить. Я не забыл, что вы мне сказали в тот вечер, и никогда не забуду. Но я должен идти своей дорогой до того света, что я вижу перед. Монтанелли сорвал с куста розу, по оборвал одни все лепестки и бросил их в воду.

Мы больше не будем говорить об этом, потому что, действительно, слова здесь не допоможут Артур много работал и почти не имел свободного времени. Чтобы увидеться с Монтанелли, он раз или дважды в неделю уривав по несколько минут. Когда-когда он мерах к нему и просил помочь разобраться в какой-нибудь книге, но во время таких свиданий они ни о чем другом не разговаривали. Монтанелли больше почувствовал, чем заметил, что между ним и парнем выросла какая-то невидимая преграда, и избегал всего, что могло бы здатис попыткой восстановить их прежнюю близость.

Посещения Артура доставляли ему теперь больше смутк, чем радости: Артур, не совсем понимая, в чем дело, тоже заметил легкую перемену в обращении padre и, смутно чувствуя, что это имеет какую-то связь с болезненным вопросом о "новые идеи", боялся малейшего намека на дело, которым сповнен были все его мысли.

Однако он никогда не любил Монтанелли так глубоко, как. С новым захвата, с новым, более ясным восприятием религии или в студентськом движении Артур видел не столько политическую, сколько религиозную основу к нему пришло чувство покоя, законченности, мира и доброжелательности к люде. В пылу торжественной и ранимой экзальтации все казалось ему исполненным света. Он находил новые черты, достойные любви, в тех людях, которые раньше ему были противны, а Монтанелли, который в течение пяти лет он считал идеальным героем, представлялся ему теперь могучим пророком новой веры, с новым ореолом во главе.

Артур страстно вслушивался в проповеди padre, намагаючис найти какие-нибудь следы их родства с республиканскими идеалами, сосредоточенно изучал библию, радуясь демократических тенденций раннего христианства. Как-то в январе Артур пошел в семинарию отнести книгу, которую брал почитать.

Узнав, что отца ректора нет, он вошел в кабинет Монтанелли, положил книгу на полку и хотел уже выйти из комнаты, как вдруг ему бросилось в глаза название книги, что лежал на столе. Это было сочинение Данте "De jnonarchia"l. Он начал его читать и скоро так увлекся, что не почу, как открылась и закрылась дверь в кабинете. От чтения его оторвал голос padre. Я сегодня должен был быть в одном месте, но я могу не пойти, если Я хотел видеть тебя, потому что во вторник еду.

Меня вызывают в Рим. Но я, пожалуй, еще приеду в Пизу; по крайней мере на некоторое время. Но о нем говорят с большим уважением. Монсиньиор Беллони пишет, что это человек с блестящей эрудицией.

Возможно, так же, как. И все же я очень рад за. А я не знаю, радоваться мне или. Монтанелли сел к столу, и вид у него был стомлени, совсем не такой, как у человека, что ждет высо назначения.

Генеральный викарий - помощник архиепископа. Мне как-то не по себе, и я хотел бы до отъезда как можно чаще видеться с. Меня ждут в шестые Артур кивнул, и Монтанелли поспешно перевел разговор на другое. Пока меня не будет, тебе нужен другой духовник. Конечно, я же говорю только о три-четыре месяца. Хочешь исповедоваться у одного из отцов братства святой Екатерины?

Они поговорили немного о другом. Потом Артур под велся. А ты почти развеял мое плохое настроение.

Овод-2 серия

Я, пожалуй, приду завтра. Завтра приедет отец Карди. Артур, дорогой мой мальчик, будь осторожен, когда я уеду. Не вплутайся в какую-нибудь зазевавшуюся дело, по крайней мере пока я не возвращусь.

Ты даже не представляешь, как я боюсь пока. Все спокойно, и так будет еще долго. Когда Артур вошел в комнату, где происходили небольшие студенческие сборы, он прежде всего увидел свою давнюю подругу, дочь доктора Уоррена. Она сидела в углу возле окна и внимательно слушала, что ей говори один из организаторов, молодой высокий ломбардець в поношенном костюме. За последние месяцы она очень развилась и изменилась; теперь у нее был вид взрослой девушки, и только две толстые черные косы еще напоминали недавнюю школьницу.

Она была одягнен в черное и на голову накинула черный шарф, потому что в комнате было холодно. На груди у нее была пришпилен ветка кипариса - эмблема "Молодой Италии". Студент с жаром описывал ей нищету крестьян в Калабрии, а она молча слушала его, опершись на руку подбородком и глядя. Артуру она казалась печальным образом Свободы, что оплакивает п Республику. А Джули увидела бы в ней только не в меру высокую девушку с желтым лицом и неправильни носом, в слишком коротком, старом платье.

Джим - было детское сокращение ее чудного имени Дженнифер. Подруги по итальянской школе звали ее Джеммой. Она удивленно подняла голову. Я не знала, что ты член этого союза. Я только выполнила какие-то две маленькие поручения. На другой день он написал мне во Флоренцию Ты же, наверное, знаешь, что я на Рождество была во Флоренции? Бини написал мне, чтобы по дороге домой я остановилась в Пизе и пиш на эти сборы. И вот уже начинают. В докладе говорилось об идеальной республике и о долг молодежи подготовиться к.

В то время он принимал все на веру и впитывал новые нравственные идеалы, не задумываясь над. Некоторое время они шли молча. Потом Артур рапто спросил: Джим, дорогая, я так часто думал, будешь ли ты когда-нибудь в наших рядах!

Я даже не знал, что ты с ним знакома. Ему вообще больно было вспоминать Боллу. Они были соперниками в одном деле, которое комитет "Молодо Италии" в конце концов поручил Болли, признав Артура слишком молодым и неопытным.

Он некоторое время жил в Ливорно. Он приехал туда в ноябре. Артур, как ты думаешь, не будет ли ваш дом безопаснее для этой работы, чем наш? Кому придет в голову заподозрить такую богатую семью судовладельцев, как.

И ты со всеми знаком в доках. Значит, это в вашем доме прячут литературу из Марселя? Может, мне не следовало казат тебе об этом? Ты же знаешь, что я член организации. Джеммо, милая, для меня это было бы высшее счастье, если бы к нам присоединились ты и Но иногда мне кажется В нашей организации есть и священники. Два из них пишут в газетах.

Ведь назначени духовенства вести народ до самых высоких идеалов и целей, а это и пытается делать наша организация. В конце концов, это больше религиозное и нравственное вопрос, чем политическое. Если люди будут чувствовать себя в душе свободными и сознательными своего долга гражданами, то никто не даст себя в рабство.

Священник учит религиозных доктрин. Я не уме, что здесь общего с изгнанием австрийцев. После небольшой паузы она по-дружески глянул на. Ты всегда становишься нетерпимым, когда говоришь о протестантах. Наоборот, протестанты становятся нетерпимыми, когда заходит речь о священниках. Но мы всегда столько спорили на эту тему, что не стоит начинать снова Как тебе сподобалас доклад?

С какой силой он говорил о том, что надо жить для республик, а не мечтать о ней! Это соответствует учению Христа "Царство божие в нас самих". Он наговорил столько пышных слов о том, что мы должны думать и чувствовать и какими должны быть, и ни слова не сказал, что именно нам надо делать. Но надо иметь терпение. Большие изменения не происходят за один день. То есть газета "Молодая Италия". Вот ты говорил о тех, njo страже свободы. А кто был более достоин свободы, как не твоя мать?

  • Этель Лилиан Войнич. ​Овод
  • Э.Л. Войнич, "Овод". Роман о революции и борьбе с клерикализмом.
  • Book: Овод (с иллюстрациями)

А какую пользу она имела от своей доброты? Она до самой смерти была рабыней, которую твой брат с женой обижали, ображал и мучили. Для нее было бы куда лучше, если бы она не была такой кроткой и терпеливой. Тогда бы они не посмели так обращаться с. Так же и с Италией. Здесь надо не терпеть, а восстать и оборонятис Произнеся это слово, он вдруг весь покраснел и снова побледнел.

Джемма не заметила; она дивилас прямо перед собой, нахмурив брови и сжав губы. Ну, я уже дома. Он стоял у двери, сжимая ее руки в. Потом отняла свою руку и вбежала в дом. Когда дверь за ней захлопнулась, Артур наклонился и поднял ветку кипариса, что упала у нее с груди. Его переполняло безграничное, ничем не омраченное счастье. На собрании намекали на подготовку к вооруженному повстанн.

Джемма стала их сообщницей, и он коха ее "Они будут теперь вместе работать, возможно, даже вместе умрут за республику. Настало время расцвет их надежд. Padre увидит это и поверит в их. Январь, февраль, март - три долгих месяца до пасхе!. А что как Джемма подпадет под протестантское влияние? В смысле Артура "протестант" и "мещанин" было то же. Но она может быть очень несчастной.

Такая молодая, без друзей, совсем одна среди этих похожих на древесину людей О, если бы мать была жива!. Вечером он пошел в семинарию. Вид у него был стомлени и недоволен. Отец Карди, пожилой, добродушный на вид священи, сразу же заговорил с Артуром об университетах; с легкого, непринужденного тона видно было, что он хорошо знаком с жизнью студенчества.

На большое удовольствие Артура, новый ректор резко засуджува обычай университетской администрации вечно досаждать студентам бессмысленными и язвительными ограничением. Молодые люди редко наносят хлопот, если относиться с должной по уважением к их личности.

«Революционное в произведениях Войнич»

Артур смотрел на отца Карди широко открытым глазами. Он никогда не надеялся, чтобы новый ректор так защищал интересы студентов. Выражение его лица был такой усталый и подавленный, что отец Карди вдруг сказал: Меня эта тема очень волнует, и я забываю, что другим она может показаться скучной.

Монтанелли не любил банальных формул чемност, и его тон неприятно поразил Артура. Когда отец Карди ушел, Монтанелли повернулся к Артуру с сосредоточенным, озабоченным выражением, которое весь вечер не сходило с его лица. Вопрос был такой неожиданный, что Артур в первую минуту не знал, что ответить Мне он очень нравится Но я и сам еще не знаю.

Это трудно сказать, когда видишь человека впервые. Монтанелли легонько постучал пальцами по ручке кресла - обычная его манера, когда он был чем-то смущен или обеспокоен. Когда ты думаешь, что это Я ничего не понимаю. Монтанелли провел рукой по лбу. Зачем оно мне, когда я рискую потерять Артур никогда не видел его таки и был очень взволнован.

Меня угнетает неописуемый страх. Скажи мне, тебе грозит какая-то опасность? Но это не была его личная тайна, и он ответил вопросом: Я не хочу знать твои тайны. Скажи мне только. Конечно, все может трапитис. Но я не знаю, почему бы мне не остаться живым и здоровым, пока вы вернетесь.